— лучшие из лучших —
— разыскиваются —
— активисты недели —
— администрация форума —
navigation
best quote
гостеваяf.а.qправиласюжетсписок персонажей
занятые внешностиакциинужныепутеводитель
Сеня Лавгуд о главном:
Существует четыре вида лапши: «пшеничная», «гречневая», «рисовая» и «не, ну, на этом форуме три эпизода максимум возьму, чтобы писать быстро, три, и всёеее». АГА!
Ashling C. O'FlahertyLord VoldemortTheodore Nott

Maradeurs: stay alive

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Maradeurs: stay alive » Настоящее время » [18.02.1978] past the point of no return


[18.02.1978] past the point of no return

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

PAST THE POINT OF NO RETURN


закрытый эпизод

https://funkyimg.com/i/38evs.jpg

Участники:
Aedan Avery, Eleanor Covett

Дата и время:
18 февраля 1978

Место:
дом Элеоноры Коветт

Некоторые культурные события оставляют неизгладимый след в жизни каждого их пережившего.

Отредактировано Eleanor Covett (2020-10-27 23:07:04)

+3

2

На следующий день после взрыва в опере Эйдан отправил записку Норе домой — и не получил ответа. Подумав, он отправился туда сам и в итоге имел увлекательную беседу с Лоскутиком, из которой почерпнул ряд неприятных известий.

Несмотря на его намёки на то, что вечер лучше провести в каком угодно другом месте, которые Элеонора, вне всякого сомнения, уловила, она всё равно решила посетить оперу, и её ночь закономерно завершилась в Мунго. Пообщавшись с домовиком ещё немного, Эйдан выяснил, кого в этом следовало винить. Уилкинс, как всегда, доставлял кучу неприятностей. Это именно с ним Нора отправилась на спектакль вопреки недвусмысленной рекомендации этого не делать, и, значит, именно Людвиг, хвосторога его задери, настоял на этом культпоходе. Впрочем, наведя справки, Эйдан выяснил, что и сам Уилкинс тоже оказался в больнице и, следовательно, поплатился за свою настойчивость. В некотором смысле, жизнь его так до сих пор ничему и не научила.

Выяснив у домового и очень домашнего эльфа Элеоноры, что хозяйки не будет пару дней, Эйдан выждал соответствующий срок и отправил новую записку, по получении которой Лоскутик авторитетно заявил, что Нора вернётся завтра. Навещать её в Мунго не хотелось. Во-первых, людям, даже если они волшебники, свойственно чувствовать себя в больницах неуютно — да и вообще не каждый обрадуется, если знакомые увидят его в постели в беспомощном состоянии. Во-вторых, поговорить нормально там всё равно было невозможно, поэтому визит превратился бы в одну сплошную неловкость. Иными словами, это было лишено всякого смысла, и Эйдан решил подождать.

Он явился на следующий день после выписки Норы, дав ей время немного прийти в себя и вернуться к привычной жизни. Если, конечно, жизнь вообще могла быть привычной для того, кто едва не превратился в жертву теракта, статистики и закона подлости. Шагнув из камина, он почти сразу наткнулся на Лоскутика, выглядевшего ещё более пришибленным, чем обычно, что показалось Эйдану тревожным знаком.

— Хозяйка дома? — сразу уточнил он.
— Да, сэр, — пролепетал Лоскутик, кончики его ушей вздрогнули и понуро опустились.
— Ты, вроде бы, должен радоваться её возвращению, — хмыкнул Эйдан в надежде выманить у этого чуда природы чуть больше информации о том, что его ожидает.
— Лоскутик очень рад, сэр! — горячо заверил его домовик. — Но мэм сегодня сильно отругала Лоскутика, а ведь он только пытался быть полезным. Я хотел как лучше!
«А получилось, как всегда», — мысленно закончил Эйдан. Глаза у домовика к этому моменту сделались огромными, как блюдца, и влажными, как воды Ла-Манша.
— Не вздумай реветь, — предостерёг его Эйдан, чувствуя себя донельзя нелепо. Не хватало ещё только стать психотерапевтом для чужого домашнего эльфа. — Где она?

Лоскутик, шмыгнув носом, торопливо указал направление. Когда Эйдан вошёл в гостиную, Элеонора, судя по всему, уже готовилась к его появлению: по комнате разливался запах только что откупоренного крепкого алкоголя. Да, это им сегодня, определённо, не помешает — куда бы ни повернул предстоящий разговор.

— Здравствуй, Нора, — произнёс Эйдан. Она повернулась к нему; он, стараясь не подавать виду, напряжённо вгляделся в её лицо. Увы, от порядка это было слишком далеко. Проклятье.

— Мне жаль, — коротко сказал он. — Как ты?

Как же неудачно всё получилось. И… он ведь предупреждал. Так зачем же?..
Впрочем, Эйдан с самого начала знал, что об этом он не спросит.

+5

3

Тик-так. Тик-так. Тик-так.
Часы на каминной полке отсчитывают минуты. Двенадцать. Четверть первого. Без четверти час. Час.
Тик-так. Тик-так. Тик-так. Бах!
Поднос для писем падает на пол, потому что Лоскутик случайно толкнул его локтем. И как и все сегодня это
бесит. Бесит. Бесит.

- Проваливай, наконец, - сквозь зубы процедила Нора, отмахиваясь от домовика, как от назойливой мухи. Огромные уши Лоскутика дрогнули и опустились к худеньким плечам. Плечи, в свою очередь, дрогнули тоже. Он торопливо поднял поднос, одним эльфийским заклинанием собрав все рассыпавшиеся письма, и вскинул на нее повлажневшие глаза.
- Обойдемся без этого. Проваливай и не попадайся мне на глаза, - холодно сказала Нора. Лоскутик поставил поднос на край стола и исчез. Нора сделала глубокий вдох. Дышать было уже не больно. Больно было раздражаться, потому что раздражению мешали обручи, стискивающие лоб, и способствовала тянущая боль в руке, источником которой служила отцветающая гематома.
Тик-так. Тик-так. Тик-так. Бах! Бах!

Поднос ударился о ножку кресла и откатился к камину. Письма, скопившиеся в ее отсутствие и продолжавшие копиться теперь, когда она не могла найти в своей голове достаточно связных мыслей, чтобы на них ответить, взметнулись вверх и осели на ковер. Легче, разумеется, не стало. Разве что громкий звук падения снова разбудил затихшую было головную боль.
Что ж, значит, отвечать на письма сегодня она не будет. Неплохо – это такое же рациональное решение, какое она уже приняла вчера. Дела подождут, работа издательства давно отлажена. Ничего страшного не произойдет. Ведь главное, как сказал ей Леонард, это ваше здоровье, мэм. Сказал так, словно предлагал за это тост. Сказал, цветисто попрощался и ушел, упаковав все бумаги, которые он притащил ей на подпись.

Умом Нора понимала, что ее помощник просто делал свою работу. И делал ее лучше многих в магической Британии. Но раздражал он ее от этого не меньше, чем Лоскутик, поставивший себе цель довести ее до белого каления своей непрекращающейся заботой, раз за разом тыкавшей ее носом в неспособность сделать самостоятельно элементарные вещи. В первый день дома – даже самостоятельно спуститься со второго этажа на первый.
Каждое утро Нора давала себе обещание не быть сегодня такой же беспомощной, как вчера, но беспомощность тащилась за ней, как верный дурацкий домовик, цеплялась за подол, напоминала о себе, когда она садилась, вставала, пыталась сосредоточиться на почте или обыкновенном чтении для удовольствия.

Меньше всего в такое время Нора хотела принимать гостей. Гости прицепили бы на ее беспомощность еще и сочувствие, жалость или злорадство. Она пережила бы и то, и другое, и третье, но для этого нужны были еще усилия, а для усилий требовались силы. Сил у нее было не много. И сегодня она уже потратила все на то, чтобы высказать Лоскутику все, что она думает о его самостоятельном общении с Леонардом, Эйданом и еще парочкой ее знакомых.

Она слушала, как часы отсчитывают время – тик-так, тик-так, тик-так – и не спешила поднимать поднос. Ей вообще не хотелось лишний раз шевелиться и задумываться о чем-то более сложном, чем то, как ветер за окном гостиной пригибает к земле голые ветки кустов.
Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Где-то в коридоре раздался знакомый голос, и Нора, вздохнув, взмахов палочки ликвидировала, наконец, устроенный ею беспорядок. Пока Эйдан развлекает Лоскутика, она успеет приготовить им огневиски. Выпить ей хотелось давно, но пить в одиночестве означало лишь укреплять беспомощность. А этого Нора совершенно не хотела.
Гость застал ее за поисками подходящих бокалов. Нора обернулась, успев перехватив взгляд Эйдана, и, хмыкнув в ответ, приглашающе махнула рукой в сторону кресел.

- Лучше, чем те, кто сдох, - ответила она, наполняя бокалы огневиски. – Но хуже, чем могла бы, если бы послушалась твоего совета.
Раздражение, на секунду всколыхнувшееся в ней, когда она узнала о переговорах своего не в меру самостоятельного домовика с Эйданом, улеглось так же неожиданно, как всколыхнулось. И, дождавшись, когда Эйдан устроится на выбранном месте, Нора протянула ему бокал с огневиски.

+5

4

Начало было не самое плохое. Эйдану мерещилась в движениях Элеоноры тщательно скрываемая осторожность, которая быстро входит в привычку у тех, кто возвращается к жизни после серьёзных физических травм, но он не был уверен в этом наверняка: он боялся уловить эту скованность в жестах Норы и потому подсознательно выискивал именно её. Но он мог и ошибаться.

Внешне Нора выглядела практически нормально — никаких значимых повреждений в глаза не бросалось. Собственно, её бы не выписали из Мунго с незалеченными ранами, ожогами или переломами, колдомедики своё дело знали. Но её лицо сейчас точно выглядело иначе — не так, как тогда, когда они виделись в последний раз до оперы. Эйдан угадывал во взгляде и мимике Элеоноры глухое раздражение, очевидно, не отпускавшее её уже долго, по крайней мере с того момента, как её перестали слишком сильно тяготить телесные повреждения. Впрочем, остаточные боли тоже редко способствовали восстановлению душевного равновесия.

Эйдан попытался представить, что может чувствовать Элеонора после того, как пережила взрыв бомбы в замкнутом пространстве оперного зала, но для точной картины у него было недостаточно информации. Далеко ли от эпицентра она находилась в момент икс? Сильно ли пострадала? Если бы он знал хотя бы это, он бы лучше понимал сейчас, с чего начинать этот разговор… Или, может быть, нет. Разве это хоть что-нибудь изменило бы?

Однако он всё-таки попытался ещё раз. Тёмный зал, звуки музыки, шорохи нарядов, упругая мягкость обитых бархатом стульев — и вдруг всё это тонет в грохоте, который звучит со всех сторон, поддерживаемый акустикой зала, и раскатывается под его сводами. Но сводов уже не видно, потому что не видно ничего: со всех сторон летит каменное крошево, обломки сидений, даже люди. Все кричат, визжат, стонут; от пыли невозможно вздохнуть, горло дерёт, в ушах стоит звон; вокруг ничего не разглядеть, потому что всё смешалось, а глаза разъедает поднявшаяся в воздух взвесь и дым; есть только боль, и жар, и текущая по коже кровь, и полное непонимание, что происходит… Ну, а потом? Искалеченные чужие тела, давка, паника, разруха и, быть может, это отвратительное ощущение собственной беспомощности. А после долгие часы на больничной койке в Мунго, восстанавливающие зелья, новая боль, возмущение и злость, даже ярость. Да, те, кто побывал в зале в момент взрыва, наверняка будут оставаться на взводе ещё долго, в этом сомневаться не приходилось. Но какие выводы для себя в итоге сделала Элеонора?

Пройдясь по гостиной, Эйдан занял одно из пустующих кресел, с которого он мог наблюдать за тем, как Нора разливает огневиски по бокалам. Ему казалось, будто каждый её жест нарочито неспешен. Впрочем, торопиться им было некуда. И самое главное: что бы там ни было, а Нора с ним разговаривала. Это уже было начало, и Эйдану не хотелось его испортить. Поэтому он лишь неопределённо качнул головой, принимая бокал из её рук.

— Лоскутик сегодня какой-то пришибленный, — сказал он, дождавшись, пока Нора усядется. — Даже не попытался стянуть мои перчатки.

Было бы нелепо упирать на то, что он её предупреждал — Нора и сама об этом не забыла. Извиняться тоже не хотелось. По идее, Эйдану не в чем было себя упрекнуть: он ведь действительно советовал Элеоноре воздержаться от посещения оперы. Своё сочувствие ей он уже выразил в сдержанной форме и не жаждал возвращаться к этому ни в каком виде, потому что считал жалость унизительной для обеих сторон в разговоре. Эйдан чуть взболтал напиток в своём бокале.

— Это будет звучать как совсем скверный каламбур, если я предложу выпить за твоё здоровье?

+4

5

Сесть пришлось не так, как она привыкла. Закидывать ногу на ногу, несмотря на все усилия колдомедиков и ночь с костеростом, все еще было неприятно. Боль цеплялась за щиколотку и упрямо карабкалась выше, к бедру – тянула из нее то, что еще оставалось. Чтобы унять боль, возникшую в таком положении, нужно было встать, а лучше – лечь. И как можно быстрее, пока она не породила тупое гудение в пояснице, забиравшееся в позвоночник и поднимавшееся к шее и голове. Разумнее всего было просто сесть иначе – чуть вытянув пострадавшую ногу. Под ее длинным платьем этого было почти незаметно. Это только раздражало. Неимоверно. И раздражение поднималось изнутри, цеплялось за позвоночник, взбиралось к шее и застревало в горле словами, которые никому было не высказать, кроме самой себя. Ты хотя бы двигаешься, Нора. Тебе не на что жаловаться. Кого-то просто разбросало по залу кусками мяса.

- От Лоскутика слишком много хлопот, - отмахнулась Элеонора, прислушиваясь к себе. Мерзкая, отвратная привычка, приобретенная ею в тот момент, когда она открыла глаза в Мунго поздним вечером четырнадцатого февраля, – сверяться со всеми своими ощущениями разом, отделять их друг от друга и раскладывать по полочкам боль в ноге, головную боль, ноющий синяк на руке, зудящее раздражение и дрожащее внутри, как натянутая струна, бессилие. Что отзовется первым, если что-то сделать? А если сказать? Лоскутик звучал как раздражение. Дурацкий, идиотский эльф. И почему они жили вдвоем. Почему она до сих пор не выставила его за дверь с какими-нибудь очередными стащенными у гостя перчатками?

- Он, надеюсь, хотя бы не залил тебя слезами? – вдруг уточнила Нора, скользнув взглядом за плечо Эйдана, как будто Лоскутик должен был появиться там, с нелепым носовым платком в мелкую грушу, который он когда-то получил от ее помощника из «Обскуруса» при сходных обстоятельствах. Лоскутик, к счастью или к сожалению, был не настолько непроходимо и бесповоротно безмозглым созданием, чтобы сейчас маячить у нее под носом. И Нора бы нисколько не удивилась, если бы оказалось, что он все-таки удалился рыдать в свою обычную юдоль скорби – на кухню.

Бокал с огневиски тем временем продолжал манить обманчивым обещанием скорого забытия. Некоторая доза алкоголя в крови рано или поздно приводила пьющего к избавлению от всех проблем и забот. Достаточно всего одного глотка, чтобы начать.

Если выпить слишком много, утром будет наверняка болеть голова. Нора, увы, упустила то время, когда пить можно было без видимых последствий для организма. А теперь ей нужно было соотнести количество огневиски в бокале с обручами на лбу, удушливой заботой глупого создания и чувством, что она и так находится в забытии, возникавшем всякий раз, когда она бралась за перо, чтобы начать какое-нибудь рабочее письмо.

Эйдан качнул бокал с огневиски, готовя янтарную жидкость к употреблению, и произнес тост. Это все решило. Это решило куда больше, чем Норе показалось на первый взгляд. Она расхохоталась, неожиданно даже для самой себя. Не зло, не насмешливо, не раздраженно – первый раз с четырнадцатого февраля и сразу совершенно искренне.

- Это не самый остроумный тост в моей жизни, - кивнула Нора, поднимая свой бокал, едва заметно кривясь, обнаружив, что смех, даже самый искренний, не прошел бесследно для ее головы, - но я его принимаю.

Она сделала глоток огневиски, по большей части просто смочив губы, чем в самом деле распробовав отменный напиток. По дурацкой привычке соотнесла все свои ощущения с тем, что сообщали вкусовые рецепторы, и, не отыскав в себе ни следа раздражения, боли или дискомфорта, сделала еще один небольшой глоток. А потом поставила бокал на подлокотник кресла, компенсируя этим жестом более привычный – просто опустить руку с бокалом на колено.

- Ты там был? – прямо спросила Нора. Она могла бы спросить иначе: «Тебя ведь там не было?», например. Это едва ли что-то изменило бы – Нора была почти полностью уверена, что Эйдана в опере не было. Ни в качестве зрителя, ни в качестве действующего лица. Но вопрос, в котором содержались «ведь» и «не было» подразумевал, что в ответ, в случае чего, она ждет какую-нибудь ложь. А это было не так. В ответ ей хотелось бы услышать правду – они были знакомы без преувеличения целую жизнь, и Эйдану должно было быть великолепно известно, что правда Нору не ранила. Ранили разве что осколки разорвавшейся бомбы. Но это технические детали.

+5

6

Наблюдать за Норой Эйдан перестал — теперь он просто смотрел, и этого оказалось достаточно, чтобы подметить некоторые едва уловимые детали. Одежда скрывала любые изъяны и незавершённость лечебного процесса, но мелочи выдавали многое. Поза, которую приняла Элеонора, отличалась от привычной: не так, как всегда, стояли ноги, не так лежали руки, даже поворот головы казался каким-то не таким. Многое было не так. Но это всё-таки была его Нора, та самая, которая подошла к нему на кладбище после похорон его отца. Однако охватившего её раздражения это не отменяло.

От Лоскутика слишком много хлопот? Вероятно, так и было. Но до сих пор Нору это не особенно беспокоило. По крайней мере, это не становилось темой для разговоров. В целом, Эйдан примерно представлял себе, как всё было: привязавшийся к хозяйке домовик считал часы, ожидая её возвращения из Мунго — и, заодно, окончания неизвестности и неопределённости в том, как вести себя в её отсутствие и что отвечать случайным и не очень посетителям, — страшно обрадовался, когда миссис Коветт вернулась домой, и стал перманентно крутиться возле неё, всячески стараясь услужить. Нетрудно догадаться, что несчастного эльфа поблизости от Норы оказалось слишком много. К тому же, он был единственной постоянно присутствовавшей рядом живой душой, а потому был обречён стать жертвой накопившихся у его хозяйки негодования и раздражения, вызванных не им и не ему адресованных. Бедный маленький Лоскутик явно этого не понимал.

— Мне показалось, что он был к этому близок, поэтому я поспешил его заткнуть, — честно признался Эйдан. — Вряд ли это подействовало надолго, но хотя бы с моих глаз он скрылся.

Короткое обсуждение домового эльфа Элеоноры можно было воспринимать как попытку оттянуть неизбежное, но на самом деле это был, скорее, небольшой виток, подготавливавший и смягчавший выход на магистраль основной части разговора. Лишним он, определённо, не ощущался — напротив, помогал сбавить напряжение, которое в этом доме сейчас можно было черпать ложкой, как жидковатый кисель.

А потом Нора расхохоталась на его замечание — возможно, с риском спровоцировать ненужный болевой эффект — и это всё решило. Эйдан усмехнулся — не с облегчением, потому что и не чувствовал на себе большого груза — но искренне и от души. Смех Норы менял всё. Он, как мостик, протянулся через трещину в земной коре, пробежавшую по иссохшейся почве между ними, и эта расселина внезапно уменьшилась, сократилась и продолжала срастаться до тех пор, пока её края не сомкнулись, и она перестала существовать. Всё вернулось. И Нора была прежней. Они снова могли говорить о чём угодно без беспокойства и лишних тревог. Теперь для этого было самое время.

Вопрос первой задала Элеонора, и никакого подтекста Эйдан в нём не увидел — он его и не искал.

— Нет, — сказал он. — Мне и ещё нескольким счастливчикам было велено там не появляться. Остальных, представь себе, никто не предупредил.

Эйдан говорил об этом без иронии, неудовольствия или сожаления, он просто сообщал о свершившемся факте и не более того.

Зачем понадобилось соблюдать такую секретность? Для убедительности? Да, в некотором смысле, так. Чтобы все увидели, что и представители благородных чистокровных фамилий тоже пострадали от этого «маггловского» взрыва. Чтобы иметь возможность заявить: «Мы же говорили». Чтобы никто не заподозрил обмана. И ещё — чтобы не допустить утечки. Том, в этом смысле, был абсолютно безжалостен. Впрочем, Том был безжалостен в любом смысле.

+5

7

Даже жаль, что Лоскутик удалился горевать о своей судьбе и упустил возможность узнать, как беспокоятся о нем его хозяйка и глава департамента международного магического сотрудничества. Впрочем, Лоскутика едва ли можно было назвать тщеславным – скорее уж он бы расплакался и ударился в пространные, но сбивчивые объяснения в любви, мгновенно уничтожив все хоть сколько-нибудь хорошее впечатление о себе, созданное его отсутствием в комнате.

Огневиски, вопреки здравому смыслу и предписаниям колдомедиков, имел весьма благоприятный эффект. По крайней мере, на раздражение, клокотавшее внутри безо всякого выхода. Сходный с огневиски эффект имело и присутствие Эйдана – глоток свежего воздуха в душной заботе Лоскутика, не отходившего от нее ни на шаг уже второй день.

Забавно, хмыкнула про себя Нора, как всего-то одно взрывное устройство, установленное по сиденьем какого-нибудь кресла в опере вдруг поставило на одну ступень чистокровного волшебника и домового эльфа. Даже несмотря на то, что ступень эта была чрезвычайно мала и существовала лишь в ее размышлениях в пределах этого дома, сложно было не задуматься об иронии всей ситуации.

Нора сделала еще один, небольшой, но уже более смелый глоток огневиски. Себе она налила, вопреки обыкновению, куда меньше, чем Эйдану, но ее лучшие годы, когда мериться количеством выпитого было актуально и потенциально весело, давным-давно прошли, так толком и не начавшись. Нора качнула бокал в руке, ища замену еще одному привычному жесту и соотнося непривычный остаток огневиски в бокале с возможной продолжительностью разговора.

Можно было допустить, что Эйдан, благоразумно дав ей день на то, чтобы отойти после Мунго, пришел не только для того, чтобы узнать, как ее самочувствие. Поводов беспокоиться о сохранности их дружбы у Эйдана не было – со всем, что ей угрожало, уже отлично справились в Мунго, и поднимать вечный вопрос правых и виноватых Нора не собиралась. В обстановке, которая царила в Британии после рождественских терактов, было только закономерным, что однажды их личные отношения окажутся на пути его не совсем профессиональных устремлений. Логика, правда, прежде подсказывала ей, что это пересечение интересов будет мимолетным – маленьким, ничего не решающим узелком на полотне их отношений, которому лет было больше, чем трауру в магической Британии.

- Разумно, - кивнула Элеонора. Маловероятно, что, устраивая взрыв в опере, Темный лорд выступал против этого вида искусства или заявленного состава «Призрака оперы». А выступление против сближения с магглами нуждалось в убедительной аргументации. Например, в виде жертв среди чистокровных волшебников, уважаемых членов магического сообщества.

– Разумно дважды. Я бы на его месте тоже никого не предупреждала о своих намерениях. И что, - снова качнув бокал в руке и вернув его на подлокотник кресла, спросила Нора, - в ваших рядах в самом деле есть жертвы?

Из замечания Эйдана следовало, что сам он был у Темного лорда на хорошем счету. Предсказуемо, если вспомнить их старинный разговор о планах изменения мироустройства. Эйдан, судя по всему, следовал намеченному курсу без серьезных отклонений. Интересно, он уже задумался после этого инцидента в опере, что может настать момент, когда не предупредят и их? Высокие идеалы, какими бы они ни были, все время требовали свежей крови и новых жертвоприношений.

+5

8

Спустя пару минут разговора и пару глотков виски всё, казалось, окончательно вошло в привычную колею. Словно это был самый обычный вечер — один из многих, когда они точно так же сидели за бокалом коньяка или огневиски и обсуждали всё, что душе угодно. И не всегда это были проблемы.

Был ли проблемой нынешний повод, лёгший в основу визита Эйдана к Норе? В каком-то смысле, на этот вопрос, вероятно, можно было бы ответить утвердительно — и с тем же успехом отнести к числу проблем саму жизнь во всей её совокупности. Нельзя сказать, чтобы философские размышления не посещали Эйдана вовсе, однако он предпочитал ориентироваться, по большей части, на практическую сторону вопроса, которую можно было ощутить и потрогать и последствия которой имели больше шансов сказаться непосредственно на его собственной шкуре, чем отвлечённые рассуждения экзистенциального характера.

Поэтому он не задавал себе вопросов, «хорошо» или «плохо» в масштабах космоса следовало оценивать очередное кровавое мероприятие, учинённое с подачи Тома, и не задумывался о том, какой след оно оставит в его личной карме. Всё это было слишком абстрактно и условно, чтобы всерьёз мыслить и оперировать подобными категориями. Реальность же сейчас смотрела ему в лицо глазами Норы и говорила голосом Норы, и этот голос звучал до крайности рассудительно и беспристрастно.

Про себя Эйдан восхитился той рациональной сдержанностью, с которой Элеонора говорила о событии, коснувшемся её более чем лично и так откровенно неприятно. Он, вероятно, смог бы держаться подобным образом в сходной ситуации, будь это необходимо, но он избрал этот путь давно и осознанно, в то время как Нора до сих пор всегда была поблизости, но оставалась в стороне. Мудрая позиция — однако в итоге она её не защитила.

Хладнокровие Тома Эйдана, напротив, не удивляло: он знал Риддла слишком давно, чтобы не питать иллюзий на его счёт. Связанная с этим опасность постоянно маячила где-то на горизонте, далёкая и туманная, но оттого не менее реальная. Эйдан был о ней осведомлён, но он успел сжиться с ней и привыкнуть к тому, что она неотступно движется следом, словно тень. Замечание Норы, которое он додумал для себя, послужило напоминанием — вероятно, не лишним. Эйдан снова отхлебнул из бокала, прежде чем ответить.

— Жертв нет, есть пострадавшие. Жить будут.

А могли и не выжить. Что бы тогда сделали остальные? Тихо промолчали бы, попрятавшись по своим углам и делая вид, что это их не касается? Или высказали бы своё возмущение и негодование Великому Лорду в лицо? Возможно, пара таких отчаянных смельчаков в их рядах бы нашлось — но это пока. С каждым месяцем становилось всё яснее: страх очень скоро станет в руках Тома инструментом управления не только внешним миром, но и кругом своих ближайших сторонников. Да что там! Это давно было так. Просто не все пока успели прочувствовать это и осознать до конца.

— Всё это не очень нравится мне, Нора. — Слова сорвались с языка, неожиданно для самого Эйдана став воплощением простой мысли, которую он избегал формулировать наедине с самим собой. — Сначала Рождество, теперь это. Мы были в шаге от того, чтобы взять власть миром, но сейчас этот путь отрезан, потому что кое-кто не верит в другие способы обретения и удержания могущества, кроме угнетения и страха.

Эйдан поднёс бокал к лицу, вдохнул резковатый аромат огневиски и снова опустил руку на подлокотник кресла.

— Страх хорош, когда является источником почтительности. Но от страха слишком много проблем, когда он становится причиной ненависти. Ненависть толкает людей к сопротивлению и отчаянным поступкам. К войне.

И рубеж уже пройден, черта пересечена, пути назад нет.

+6

9

С того дня, когда она задержалась на кладбище у фамильного склепа Эйвери, чтобы сказать сыну усопшего и новому главе рода пару слов, прошло столько лет, что Нора не взялась бы даже примерно посчитать, сколько ими было выпито, сказано, пережито вместе. Они никогда не были в полной мере ни сообщниками, ни друзьями, ни оппонентами друг другу – они были всем этим и чем-то большим, более емким и всеохватным. Словом, которое в английском языке еще не было изобретено или освоено. Все эти годы Норе это очень импонировало – ей нравился этот элегантный урок, преподнесенный жизнью. Урок о том, что не любые прочные отношения, основанные на доверии и понимании, нуждаются в классификации, препарировании и ясном определении.

Нора, очевидно, поэтому даже не задумывалась до прихода Эйдана, что их отношения после взрыва в опере могут как-то измениться. Она по какой-то причине была почти уверена, что Эйдана в опере не было, и на этой уверенности продержалась весь пролог визита Эйдана, до того самого момента, когда он сам подтвердил ее предположение. В опере его не было, и, более того, он предупреждал ее, что поход в оперу – это неразумная затея. Как будто Нора этого не знала и сама.

Поход в оперу через полтора месяца после сдвоенного теракта, организованного Пожирателями Смерти. Светское сборище во славу сближения с полукровками и магглами, устроенное после введения Декретом Крауча военного положения, - это же приглашение, если не сказать вовсе провокация. Ощущение, что она позволила себе пойти на поводу у Уилкинса и согласилась, просто потому, что они были в отношениях, а не потому, что это было взвешенное и разумное решение, скребло изнутри напоминанием о собственной беспомощности. Как будто от того, что она любила Уилкинса, она совсем себе не принадлежала. Раздражение снова карабкалось по затекшей ноге вверх, неумолимо добираясь до шеи, стискивая виски. Ужасное чувство бессилия – в опере Уилкинса могло и не стать в одну секунду. А ее могло бы не быть по чуть-чуть: томительная агония самостоятельности, травмы, едва-едва совместимые с жизнью.

Нора сделала глубокий вдох, возвращаясь к тем, кто тоже должен был ощущать себя беспомощным – к пострадавшим, но живым. Вряд ли Эйдан мог ей ответить на этот вопрос, но ей все равно было интересно, не ощущали ли те Пожиратели себя преданными. Пустой разменной монетой в руках того, кому они поверили и кому доверили привести себя в лучший мир. Впрочем, могло бы и сбыться – смотря что считать лучшим из миров. Стоит только немного подвинуть веру в Темного лорда, чтобы освободить местечко для веры в загробную жизнь, и, возможно, примириться с обстоятельствами будет легче.

- Только долго ли, - задумчиво обронила Нора, пытаясь представить, кто в зрительном зале мог бы оказаться Пожирателем Смерти. Возможно, этот кто-то сидел с ней на одном ряду. В соседнем кресле. Они могли невзначай, светски улыбнуться друг другу в фойе. Они могли знать друг друга за пределами этой оперы. Встречаться и обсуждать такие незаменимые на светских приемах мелочи вроде погоды, безопасной политики и возмутительной несправедливости мира, который какими-нибудь очередными удобными для обсуждения катаклизмами отнимал у них право на беззаботную жизнь.

- Ты, кажется, всегда это понимал, - негромко сказала Нора. Когда Эйдан впервые заговорил с ней о том, как должен был быть устроен мир, он был похож на того, кто собирался изменить мир всерьез, но еще – он был похож на того, кто должен был немного остыть убеждениями, чтобы это сделать. Убеждения и в самом деле с годами остыли. Остыли и превратились в лед. А по льду как будто бы уже пробежала трещина. Только обратного пути не было не только у Темного Лорда, упустившего возможность взять власть миром.

- Война… это так страшно. Так некстати. Момент, когда ее можно было бы закончить, обретя власть, по-моему, тоже упущен. Если удастся победить, то только силой. И война будет продолжаться, пока он не кончится или пока не кончатся его силы. Ты не говорил ему об этом? Или он тебя не послушал?

+5

10

Долго ли. Вопрос Норы не был вопросом как таковым, но всё же заставлял задуматься — потому что применить его можно было не только к тем, кто присутствовал в опере, но и к тем, кто был предупреждён туда не являться. В самом деле, надолго ли? У Эйдана был готов для всех, включая его самого, один-единственный безжалостный ответ.

— До тех пор, пока они ему необходимы, — сказал он. — Тёмный Лорд дорожит людьми из своего окружения ровно настолько, насколько они ему полезны.

Эйдан коротко рассмеялся, потом посерьёзнел и сделал большой глоток огневиски.

— Я знаю его сорок лет, Нора, — тихо произнёс он. Элеонора училась в Дурмстранге и всё равно не знала его школьных друзей. Она могла бы сосчитать и сопоставить даты, но что с того? — Он умеет ценить тех, кто ему полезен. Однако он начисто лишён сентиментальности. Былые заслуги не имеют значения. Важно только то, что есть здесь и сейчас. И, может быть, в перспективе.

Эйдан бросил взгляд на пламя в камине. Этот огонь мог сойти за аллегорию всей его жизни. Она прогорала, зажатая между Сциллой и Харибдой, яркая и, вероятно, уже слишком долгая — удивительно долгая, с учётом всех вводных. Но насколько ещё ему хватит изворотливости, чтобы не попасться чужим и не стать жертвой своих? Он поморщился. Пустое. Нет безопасных путей. Жизнь — это дорога к смерти, и вся соль сводится к тому, чтобы заигрывать с Костлявой, уворачиваясь от неё как можно дольше и подставляя других взамен. До сих пор он с этим справлялся — будет и впредь.

— Я всегда знал, что такое может случиться, — поправил Нору Эйдан. — Однако развитие событий на протяжении долгих лет позволяло надеяться, что до этого всё же не дойдёт. И все последние годы я продолжал обманываться, убеждая себя, что это произойдёт ещё нескоро… Но теперь это не имеет значения. Впрочем, это не имело значения и десять, и двадцать лет назад.

Он сделал ещё глоток огневиски. Как хорошо было бы напиться до полного забытья. Как жаль, что он этого не сделает.

Эйдан оценивал ситуацию реалистично. Он обладал многим и многим рисковал. Он знал, насколько опасен Том, и не стремился оказаться на другой стороне. Но это ничего не гарантировало ни ему, ни другим. Сейчас они дошли до террора. Если всё пойдёт «удачно», следующим шагом станет диктатура, а любой диктатор рано или поздно превращается в параноика и повсюду видит заговор. Ближний круг в этом смысле рисковал больше всех. К несчастью, это время уже начало перетекать из разряда отдалённой туманной перспективы во вполне обозримое будущее. Весьма печальное обстоятельство.

— Война никогда не бывает кстати.

Слова прозвучали резко — непривычно резко для разговора между ними; непривычно резко для Эйдана в принципе. Он взял паузу, чтобы сделать тихий вдох и такой же тихий выдох.

— Я говорил, что об этом думаю, — уже на порядок спокойнее продолжил Эйдан и усмехнулся. Усмешка получилась горьковатой. — По всей видимости, недостаточно убедительно. Он знает, чего хочет — и делает всё так, как хочет.

Эйдан помолчал, глядя на пламя. Вид огня успокаивал. Довольно странно, если разобраться, ведь огонь — это опасность. Как его созерцание может способствовать душевному равновесию? Человеческая природа полна противоречий. Как можно на протяжении сорока с лишним лет жить с водородной бомбой под боком или спать на вулкане, и при этом чувствовать себя в безопасности? Проклятые иллюзии, Салазар бы их побрал. С другой стороны, можно ли было предвидеть такое буйное увлечение идеей расщепления души? Когда их распрекрасный Лорд вернулся после десятилетнего отсутствия перманентно побледневший и с покрасневшими глазами, Эйдан примерно догадался, в чём дело, и первое, что он подумал тогда, было: «Проклятье, Том, что ты делаешь с собой». Но кого это интересовало тогда, и кого это волнует теперь?

Эйдан побарабанил подушечками пальцев по подлокотнику кресла.

— Не подумай, Нора, я далёк от мыслей о перемене стороны, — хмыкнул он. — Другая прельщает меня в ещё меньшей степени. Просто неприятно терять ощущение контроля. И приходится готовиться к войне, само собой, — Эйдан недобро усмехнулся.

Теперь, когда у него появился повод сформулировать это вслух, всё стало кристально ясно: происходящее ему совершенно не нравилось. Но прыгать с поезда на полном ходу — себе дороже.

+5

11

Когда-то давно, много лет назад, ее, помнится, удивило, что Эйдан так легко готов уступить кому-то лидерство в переустройстве нового мира, о котором он тогда грезил со всем юношеским пылом. Теперь же, с некоторым опозданием, все встало на свои места. Стаж знакомства в сорок лет относил Темного Лорда далеко, далеко в прошлое, туда, где никаким Темным Лордом он наверняка и не был – обыкновенным чистокровным мальчишкой, который вырвался из-под родительского крыла в пряничный домик Хогвартса и принял польстившее ему прозвище от ватаги восхищенных мальчишек. Сведя воедино два разговора – прошлый и нынешний – можно было легко предположить, что друзей детства у Темного Лорда было несколько. Уж точно больше, чем один Эйдан.

Нора могла, конечно, ошибиться в деталях – детали терялись в запутанных лабиринтах чужого детства, со школьными Круциатусами, порицаемыми профессорами проделками и прочими глупостями, которых полно в жизни обыкновенных мальчишек. Но история, на долю секунды проступившая из глубин времени, все равно была до крайности, если вовсе не до нелепости, простой. Темный Лорд, перед которым вот-вот готова была склониться вся Магическая Британия, выходит, был не Гриндевальдом, а мальчишкой, которому сорок лет удавалось оставаться в компании своих друзей лучшим. Естественно, это не делало Темного Лорда ни менее опасным, ни менее отвратительным большинству волшебников Магической Британии. Сорокалетний стаж дружбы одновременно многое объяснял, но во многое же вносил сумятицу.

Нора собиралась поговорить с Эйданом о Пожирателях Смерти. О тех, кто запускалв воздух уродливо пафосные метки; о тех, кто нападал на беззащитных; о тех, кто мог себе позволить устроить мясорубку размером с Королевскую оперу. Те Пожиратели Смерти носили маски и скрывались, не без основания полагая, что анонимность и неизвестность страшат так же, как Авада Кедавра. Теперь Пожиратели Смерти отчасти обрели лица. Не зная, как этими лицами распорядиться, Нора снова пригубила огневиски и поморщилась, когда напиток обжег горло.

- Ты боишься оказаться ненужным? – прямо спросила она, чуть меняя позу. Это на долю секунды принесло облегчение, но тут же снова отозвалось тянущей болью, которая разливалась, вопреки всем законам, от бедра вниз. Нора встала, одновременно освобождая себя от неудобной позы и Эйдана – от необходимости смотреть ей в глаза, если он все же захочет дать ей ответ.

Она осторожно, на пробу, сделала пару шагов и остановилась за креслом, положив руку на его спинку. Все еще зачем-то держа во второй руке бокал с огневиски, как будто он нужен был ей для баланса. Впрочем, в некотором смысле так оно и было: огневиски, не внутри, а снаружи, в агрегатном состоянии не приговоренной выпивки в бокале, напоминал ей о том, что в Королевской опере могла попрощаться с жизнью и она сама.

- Если он знает, что хочет, и делает все так, как хочет, значит, война бывает кстати, - задумчиво обронила Нора. – Просто не для нас с тобой.

Примерно так же, как ее раздражало почти все, что она делала в последние несколько дней, Нору раздражала собственная бесчувственность. У нее было столько возможностей повести себя так, как должен был повести себя любой нормальный человек: обозлиться, усомниться, устроить допрос, выспросить, наконец, осудить. Потому что то, что случилось за последние два месяца, было не похоже на радикальную борьбу за новый мир. Скорее – на радикальное разрушение старого. Вместо всего, что она могла бы сказать Эйдану, она вела с ним этот разговор, искренне погружаясь в проблему, которая в этой гостиной стояла сейчас острее, чем гибель невинных, но совершенно не знакомых ей людей. Те, кем дорожила она, были живы. Оба – чудом.

Нора коротко фыркнула, услышав намерении не менять сторону, и повернулась к Эйдану. Отзвук боли при этом, к счастью, не исказил ее лицо.

- Возможно, тебе стоило бы об этом задуматься, - сказала она. – Сколько еще ты будешь ему полезен? Год? Два? Десять? Сколько лет тебе не придется выбирать между, например, твоим сыном и твоим Темным Лордом? Твоими принципами и его? Сколько еще лет он будет уверен, что вы хотите одного и того же? Сорок лет – это и без того большой срок.

Ей почему-то казалось, что Эйдан уже и сам понимает, что утратил контроль. Может быть, не весь, а пока лишь до некоторой степени, но все-таки утратил. Не был убедителен. Или Темный Лорд не хотел быть убежденным, одним махом перечеркнув то, что сорок лет связывало его с людьми, которые поверили в него первыми.

— Это ведь ловушка школьной дружбы, правда? – негромко спросила Нора, возвращаясь в кресло и вновь непривычно, противоестественно для себя, вытягивая ногу, чтобы боль не вернулась. Это был необязательный вопрос, конечно. Но и не праздное женское любопытство.

+5

12

Разумеется, Эйдан обдумывал эту ситуацию далеко не впервые — как и причины, которые к ней привели, начиная очевидными событийными, лежавшими на поверхности, и заканчивая более глубокими, имеющими в том числе психологическую подоплёку. У нынешнего развития было своё объяснение. Что-то пошло не так, когда Министром стал Минчум, а ДОМП возглавил Крауч. И если на Минчума ещё можно было как-то надавить, чтобы выжать из него то или иное необходимое их лагерю решение, то подвинуть Крауча или напрямую побудить его на конкретные действия, его не устраивающие, — ну, Эйдан посмотрел бы на того, кому это удастся. Поэтому последние громкие акции Пожирателей Смерти, по сути, были направлены именно на то, чтобы спровоцировать Крауча на непопулярные меры и настроить общественность против него — и, заодно, против Министра. И тут Бартемиус не подвёл.

Однако после Рождества был ещё взрыв в опере. Конечно, он должен был навсегда остаться для магической публики деянием магглов и имел своей целью убедить волшебников в том, что контакты с людьми излишни и опасны. Но Эйдан-то знал, кто за этим стоит, и уже не мог считать теракт на Кингс-Кросс единичным случаем. И откуда взять уверенность, что за этими инцидентами не последует третий, сопоставимый по масштабам с первыми двумя? Вот это его и настораживало.

Вопрос Элеоноры, между тем, заставил Эйдана задуматься о другой стороне проблемы. Он не хотел отвечать чересчур поспешно и позволил себе сделать пару глотков огневиски, проверяя собственные суждения и взвешивая их в уме.

— Нет, — наконец, произнёс он. — Не боюсь. У меня талант быть полезным.

Эйдан улыбнулся, обозначая намёк на самоиронию. Впрочем, он действительно не видел повода для серьёзных опасений в том, что касалось его лично. Во всяком случае, пока. Будущее всегда было слишком туманной категорией, чтобы судить о нём с уверенностью. Минуту назад в нём говорили неудовольствие и, возможно, нечто близкое к обиде — он не хотел этих терактов, он упоминал об этом в узком кругу, но нападения всё же были совершены. Его мнение было выслушано, однако это ничего не изменило, — неприятно, как поглаживание против шерсти, но не так уж страшно, если разобраться.

Другое дело, что страшно стать ещё могло — пусть не сейчас, но через какое-то время, на что ему с безжалостной прямотой указала Нора. Её вопросы обостряли ситуацию досрочно, и это было, вероятно, правильно, потому что принимать меры пост-фактум будет уже поздно. Но одно дело — разумные меры, и совсем другое — бегство или предательство. Вместе с новым обжигающим глотком огневиски Эйдан ощутил жгучую потребность объяснить свою позицию и своё отношение к этому затянувшемуся спектаклю. Однако ему хотелось быть последовательным.

— Извини, Нора, я сгущаю краски, — признал он. — Если отбросить лирику, у всего происходившего до сих пор есть рациональное объяснение. В этой истории присутствуют моменты, которые пришлись мне не по вкусу, но так было необходимо. И надежды на то, что нынешняя война не перейдёт в новую, более разрушительную фазу, пока есть даже у меня.
Эйдан повертел бокал в руке, разглядывая тонкий хрусталь и подбирая слова.

— Видишь ли, это первый раз, когда я воспринял последствия его решений настолько лично. — Возможно, всё было бы иначе, если бы Нора не пострадала в опере, но проверить это было уже нельзя. — Я поддался эмоциям и позволил им повлиять на мои суждения.

Год, два или десять — он знал Тома уже сорок лет, и вряд ли что-то могло измениться вдруг, как по щелчку, само по себе. Но почва, на которую они вступили с этими размашистыми акциями устрашения, была зыбкой, и расслабляться точно не следовало.

— Выбирать не придётся: мой сын будет служить Тёмному Лорду так же, как и я, — спокойно сказал Эйдан. — А мои принципы, будем откровенны, настолько немногочисленны, что зацепить их будет непросто.

Огневиски в его бокале кончился, и он встал, чтобы налить себе ещё. Занимаясь этим ответственным делом, Эйдан молчал. Взглядом спросив Нору, нужна ли ей добавка, он разобрался с напитками, поставил бутылку на место и снова развернулся к хозяйке дома.

— Попробую объяснить, — решил он после паузы, снова усаживаясь в кресло. — Дружба в моём понимании — это нечто обоюдное. В школе у меня были друзья — а ещё был он: другой мальчик, наш сверстник, который сильно отличался ото всех нас. Разумеется, я понял это не сразу, но в его концепции мира понятие дружбы вряд ли когда-либо существовало — мы просто были ему нужны, а после он привык к нашему обществу. Привык, потому что оно его устраивало: видно, он уже тогда решил, что мы ему подходим. С тех пор прошло много времени. Между собой мы впятером остались друзьями, но едва ли кто-то из нас стал другом для него. Я полагаю, Нора, что он попросту не способен испытывать постоянную привязанность к кому бы то ни было. Тем не менее, он доверяет нам тем рассудочным доверием, которое основано на понимании, что за несколько десятков лет ни один из нас серьёзно его не подводил. Он бережёт нас, мы бережём его. Этот механизм работает, как часы, потому что как минимум одна сторона в нём не испытывает лишних эмоций. И да, вероятно, ты права: это всё равно остаётся ловушкой школьной дружбы.

Нотт, Розье, Мальсибер, даже Лестрейндж — все они были люди, все могли иногда сомневаться и по-разному относиться к происходящему, но Эйдан действительно был глубоко убеждён в том, что, если запахнет жареным, друг друга они не предадут — потому что не прав тот, кто считает, что слизеринцы не умеют дружить.

— Как бы там ни было, в своих друзьях я уверен, как в самом себе. Не говоря уже о том, что мы повязаны.

В конце концов, вместе их удерживало вовсе не это.

+4

13

Среди всех прочих талантов, которыми природа могла наделить человека, у таланта быть полезным всегда было особое место. Талант быть полезным – это один из тех редких даров мироздания, который в самом деле, наряду с умением виртуозно владеть палочкой и быстро бегать, мог спасти жизнь. Felix Felicis биологической лотереи.

Темный лорд, должно быть, любил таких – полезных и не желающих лидерства; осознающих, что вести за собой на войну за довольно сомнительные старомодные идеалы, - это дело настолько сомнительное, что лучше его оставить одному-единственному, уже зарекомендовавшему себя человеку. Или не человеку вовсе. К прозвищу «Темный лорд» как-то не клеилось никакого лица, кроме прыщавого лица мальчишки, в школе выбравшего себе звучное имечко взамен какого-нибудь обычного британского джона, тома, питера.

- И на чем основана твоя надежда? – полюбопытствовала Нора. Вернувшись домой, она жадно наверстывала упущенные в Мунго новости: пока ей сращивали кости и залечивали ссадины, порезы и синяки, мир не стоял на месте, а порождал все новые и новые сенсации. Политике в сложившейся обстановке уделялось все больше и больше внимания, робко звучали опасения, касающиеся обострения международных отношений, угрозы, исходившей от маггловского мира и угрозы, нависшей над магическим. Слово «война» витало в воздухе даже тогда, когда не произносилось вслух, как будто «война» была в данном случае еще одним прозвищем, призванным прикрыть обыкновенную вульгарную бойню, в которой боролись, возможно, даже не за чистоту крови и сопряженные с этим привилегии, а за примитивную власть.

Они когда-то говорили и об этом, и тогда Норина позиция была куда более радикальной, чем теперь. Впрочем, в сороковые и пятидесятые чистокровие было несколько иным. И мир, едва вздохнувший после заключения Гриндевальда, был иным. В гостиных чистокровных семей строился принципиально новый мир, в котором о собственном превосходстве временно стало удобно умалчивать, но лишь для того, чтобы изобрести тысячу способов указать грязнокровкам на место, не тратя на них даже слов.

В последние годы все было иначе. Нора могла об этом судить по рукописям, которые попадали в «Обскурус». Гарнс писал о полукровках так, словно они были такими же полноправными волшебниками и участниками дискуссии, как чистокровные; непредсказуемо всколыхнулся интерес читателя к тайнам маггловского метрополитена; появился внушительный обобщающий труд о маггловском неоживающем искусстве. Полукровок становилось все больше и больше, об этом было не трудно догадаться, если взглянуть на статистику по читательским фокус-группам. И Нора уже давно была вынуждена признать, что для того, чтобы идти в ногу со временем, кое-какие свои принципы требовалось пересмотреть.

Кроме того, в ее жизни был Уилкинс. Уилкинс отличался от всех прочих полукровок, и ценен был не чистотой крови, а другими качествами. Но Уилкинс был исключен из всего остального окружавшего Нору дискурса. Хотя бы потому, что Уилкинс был дороже, чем Гарнс, исследователи метрополитена и все прочие маги. Он был особенным и существовал в особенном пространстве ее жизни. Норе хотелось бы уберечь это пространство от окружающего мира. Потому что окружающий мир менялся так быстро, что ни у кого не было гарантии, что окружающий мир вдруг не захочет их уничтожить.

- Я могу считать это комплиментом? – улыбнулась Элеонора и вновь поднесла бокал к губам. Она не собиралась выпивать огневиски до дна, но сама не заметила, как бокал оказался почти пуст. Пуст был и бокал Эйдана, и он очень кстати решил наполнить его вновь. Нора кивнула в ответ на его молчаливый вопрос.

- Надеюсь, это его выбор. Потому что если нет, с Эрлингом будет сложно, - заметила Нора. В спокойствии, с которым Эйдан ответил на ее вопрос, чувствовались взвешенное решение и аргументация родителя, глубоко уверенного в том, что выбор, который он сделал за своего ребенка, является наилучшим решением. – И это в самом деле то будущее, которое ты для него хочешь?

Если даже это действительно было ровно то будущее, которое Эйдан находил для своего единственного – законного, во всяком случае, - сына идеальным, она бы не взялась его осуждать. Осуждать других вообще было невероятно утомительным занятием, а ресурса на утомительные занятия у Норы в настоящий момент не было.

Эйдан вернулся в кресло, протянув ей бокал, и все-таки решил доверить ей то, что не мог доверить много лет назад. Нора слушала молча, задумчиво покачивая в руке бокал. Приютская практика показывала, что мальчишки умели дружить с размахом. В детстве, помещенные в школьную гостиную или в общую комнату в сиротском приюте, они учились держаться друг за друга в непредвиденных обстоятельствах, стоять друг за друга горой, вместе справляться с бедой. Беды росли и ширились, менялись мальчишки, а их дружба как будто бы оставалась такой – крепкой и уверенной, в данном случае – еще и скрепленной краеугольным камнем того, другого мальчика, которого, разумеется, нельзя было называть.

- Вы делаете страшные вещи, - сказала Нора без осуждения или одобрения, просто констатируя факт. – Опасные вещи. Это хорошо, вероятно, что ты им веришь. Но я все же позволю себе беспокоиться об единственном Пожирателе Смерти в Магической Британии. На правах в чем-то более, а в чем-то менее старого друга.

+4

14

Нора делала это каждый раз, когда между ними случался серьёзный разговор: она задавала ему вопросы, которые Эйдан избегал задавать себе сам. В основном, потому что знал, что ответы ему не понравятся, хотя в некоторых случаях причины были иными. Иногда ответов у него попросту не было. Он не мог, к примеру, поручиться за то, что Том не отвергнет назавтра решение, принятое вчера, ввиду внезапно появившихся новых вводных, которые он сочтёт приоритетными. И так было во всём, что касалось их, с позволения сказать, «подпольной» деятельности. В чём можно быть уверенным на все сто, когда связался с террористами? А когда выяснил это спустя почти сорок лет дружбы с ними? И не сказать, чтобы все они были так уж счастливы по этому поводу… Не дружбы, само собой, а нового вида деятельности. Однако ответить Элеоноре всё-таки стоило, хотя бы для того, чтобы разобраться с этим вопросом с самим собой.

— Моя надежда основана на том, что наш бессменный лидер пока ещё не сделался совсем глух ко мнению тех, кто был с ним с самого начала. Хотя порой у меня складывается именно такое впечатление… Но нет. Он достаточно умён, чтобы понимать, что иногда полезно услышать и другую точку зрения. Принимает решения он, разумеется, сам. Но, я думаю, он прекрасно осознаёт последствия наших последних действий — иначе он не собрал бы нас узким кругом на «производственное совещание».

Эйдан сделал слишком крупный глоток, поморщился и выдохнул алкогольные пары.

— Он не дурак, Нора. И я не беспокоился бы вовсе, если бы… — он замялся, потому что говорить об этом не следовало, даже несмотря на то, что Элеонора была единственным человеком, которому об этом можно было сказать — хотя бы в форме собственных подозрений. Но это было небезопасно в том числе и для неё, поэтому Эйдан избрал максимально обтекаемую, почти метафорическую формулировку. — Если бы он оставался до конца человеком.

После этой фразы Эйдан сделал несколько крупных глотков, едва не осушив бокал разом, но вовремя остановил себя. Он и без того ощущал сегодня слишком большое желание говорить и не менее основательное желание напиться. Вряд ли Норе был нужен мертвецки пьяный и, тем более, излишне разговорчивый Пожиратель Смерти в её гостиной.

К счастью, их разговор хоть немного вильнул в сторону с очередным её вопросом. Эйдан чуть наклонил голову набок.

— Безусловно, — просто ответил он. — Ты мой единственный друг за пределами этого клуба, и я высоко ценю нашу дружбу, Нора.

Это было правдой, и сказать об этом было легко. Ситуация с сыном, напротив, обстояла намного сложнее.

— С самого детства я старался воспитывать его так, чтобы подвести к правильному выбору, и, насколько я могу судить, он к этому готов. Но его спонтанный уход из Министерства, который он провернул за моей спиной, меня, конечно же, расстроил, — признал Эйдан. «Своих» детей у Норы было множество, благодаря приюту, но настоящих — ни одного, поэтому он подозревал, что понять его она сможет, в основном, благодаря воображению. И всё же это был не повод отрицать очевидное наличие некоторых трудностей в общении с сыном. — С Эрлингом никогда не бывает просто. Хотя у меня случались передышки, пока он развлекался в Хогвартсе. И, пожалуй, было несколько светлых лет перед его поступлением в школу, когда он уже успел подрасти и перестать быть надоедливым почемучкой, но ещё не научился огрызаться и перечить старшим.

Эйдан усмехнулся, взболтав огневиски в бокале. Но Нора, определённо, не собиралась его щадить. Услышав следующий вопрос, он посмотрел ей в глаза — проницательным, прямым и тяжёлым взглядом, не скрывавшим ровным счётом ничего.

— Иногда от твоих вопросов мне хочется запустить Аваду себе в лоб, Нора, — иронично откликнулся Эйдан. — Нет, я утрирую: на самом деле таких желаний у меня не возникает никогда. Но идею, я думаю, ты уловила.

Он поставил локоть на подлокотник кресла и потёр висок подушечками пальцев раскрытой ладони.

— Мы с тобой оба взрослые люди и понимаем, что наши желания не всегда вписываются в тесные рамки окружающего мира. Иногда эти границы можно подвинуть, иногда…

Эйдан сделал неопределённое движение рукой. Было проще перекроить пару катастрофически негибких законов и изменить расклад сил на международной арене, чем изменить реалии их повседневной жизни, над которой давно и бесповоротно довлела фигура Тёмного Лорда.

— Я тот, кто я есть, и это вполне конкретным образом влияет на тот круг «лучших выборов», которые имеются в запасе у Эрлинга. Он это тоже понимает, хотя и бунтует по-своему там, где это можно, потому что он, возможно, своенравен, но не безрассуден. Однако если мой сын вдруг решит послать всё к Салазару и уехать жить в Канаду, я не буду против этого возражать, — уголки губ Эйдана приподнялись, но его глаза не улыбались, и перед Норой он даже не пытался этого скрывать. Она слишком хорошо его знала, чтобы заниматься такой ерундой.

— Страшные, — согласился он, сдержанно кивнув. — И опасные.

Собственно, что тут скажешь? Обещать, что они больше так не будут, Эйдан не мог, даже если хотел бы. К тому же, это было бы смешно и одновременно слишком грустно, и он подозревал, что дальше ситуация будет становиться только страшнее и опаснее.

— Спасибо, — сказал Эйдан, непроизвольно стукнув донцем бокала о подлокотник. — Это много для меня значит.

Он провёл языком по пересохшим губам и отвёл взгляд, обратив его на мирно потрескивавшее в камине пламя.

— О, я не говорил? — сменив тон, снова повернулся к Норе Эйдан. — У нас с Маг будет ребёнок.

+4

15

Бессменный лидер «пока еще не», «порой», «но нет», «не беспокоился бы вовсе, если бы», «желания не всегда вписываются в тесные рамки окружающего мира», «возможно, своенравен, но не безрассуден», «если вдруг решит послать все к Салазару, я не буду возражать»… Норе стало любопытно, замечал ли сам Эйдан, сколько оговорок он делал, говоря о дружбе, которую считал безусловной, хоть и своеобразной, с человеком, который и человеком-то уже до конца не был. Поэтому надежда, которая, возможно, была в самом Эйдане не для красного словца, Норе стала казаться все более и более призрачной.

- Ты сейчас похож на человека, который пытается убедить самого себя и меня, что тот, от кого зависит его жизнь и жизнь его семьи сохранил хотя бы крупицу разума и способности мыслить этим разумом здраво, - заметила Нора, поднося бокал к губам. Об этих возлияниях, разумеется, она пожалеет в лучшем случае завтра, но, куда более вероятно, - уже сегодня вечером. Колдомедики не то чтобы прописали ей режим, свободный от алкоголя и радости жизни, просто алкоголь никогда не срабатывал для Норы ни в качестве утешения, ни в качестве средства от головной боли. Зато отлично справлялся сейчас со своей задачей вернуть ей ощущение нормальности собственной жизни – за окном могло твориться все, что угодно, но с ней все снова было в порядке. Так, как всегда, когда она полностью контролировала свою жизнь и свое тело.

- Что значит – если бы он оставался до конца человеком? – уточнила Нора, выгнув бровь. Если бы Эйдан не сделал после этого несколько жадных глотков, как будто ему не терпелось напиться и покончить с этим разговором раз и навсегда, она не стала бы спрашивать. Оставаться человеком можно было в самом примитивном и прозаическом смысле, но едва ли тот, кто устраивал бойню в деревне перед Рождеством и устраивал нападения на поезда и беззащитных зрителей оперы, мог считаться человеком в этом смысле. Разве что исключительно по видовой принадлежности. Значит, дело было не в этом. И Эйдан почему-то не мог или не хотел об этом говорить.

«Очень расстроил». Нора улыбнулась, подобающе невеселому случаю, лишь чуть приподняв уголки губ, так, что улыбку можно было считать даже сочувственной. Она не очень-то могла себе представить Эйдана «расстроенным» в день, когда он узнал, что его наследник уволился из Министерства Магии, не просто не поставив его в известность, но еще и за его спиной. Даже она, рассказывая о каком-нибудь своем нерадивом воспитаннике, выбрала бы другое слово, что уж говорить о собственном ребенке.

- Ты очаровательный отец, - снова улыбнулась Элеонора. – Порой я думаю, что наше происхождение, наш круг общения… наши вынужденные, уже сделанные выборы, накладывают слишком большие ограничения на тех, кто от нас зависит. В такие моменты я совершенно не жалею, что собственных детей у меня нет. А среди воспитанников, насколько мне известно, не случилось Пожирателей Смерти.

У ее воспитанников, даже самых блистательных, возможностей было во много раз меньше, чем у Эрлинга. И, вероятно, поэтому никто из них не стал бы разбрасываться министерскими должностями. Вполне вероятно, зря. Эрлинг хотя бы пытался раздвинуть установленные своим происхождением, воспитанием и образом жизни семьи рамки, а приютские дети просто двигались по выбранной обществом траектории. Иногда Нора развлекала себя размышлениями, могла ли она что-то для них изменить по-настоящему. И не находила ответа на этот вопрос. Вероятно, нет. Зато она могла помочь другому ребенку, который по воле обстоятельств оказался на попечении Уилкинса.

Нора коротко кивнула, принимая благодарность, и почти уже собралась озвучить свою мысль о Шарлотт, но Эйдан ее опередил. Нора снова приподняла бровь. На долю секунды ей даже показалась, что она ослышалась. Ребенок?  Сейчас?
- У тебя дар выбирать подходящее время, - хмыкнула Нора и подняла бокал с огневиски, словно предлагая тост. – Поздравляю. Хотя, возможно, ты ждешь соболезнований, - добавила она, припомнив светлый образ Магдалины, в котором пестрой южной избыточности во всем было столько,  что забыть его, раз увидев, не удавалось при всем желании.

+4

16

Слова Элеоноры заставили Эйдана метнуть в её сторону быстрый взгляд, холодный и острый, как клинок. Такие замечания были ему не по нутру; они били в цель и попадали по больному. Они как будто вынуждали его признать вслух то, что было и без того достаточно очевидно, но слишком неприятно, чтобы придавать ему определённость и материальную сущность, облекая в словесную форму. То, что ощутил Эйдан в тот миг, больше всего походило на вспышку ледяной злости, способной выжечь всё живое в радиусе поражения, а его взгляд стал своего рода физическим воплощением обороны, переходящей в нападение. На Нору он так смотрел впервые за все годы их знакомства. Нора, впрочем, была и единственным человеком, который мог отделаться одним только взглядом после того, что было сказано. Прошло несколько долгих и тягучих, как застывающая смола, мгновений, прежде чем Эйдан совладал с едва не поглотившим его холодным гневом и не отпустил взгляд Норы вместе с охватившим его напряжением. Она сама, равно как и их давняя дружба, заслуживала большего уважения, и он сдержался, чтобы избавить их обоих от совсем уж неприятной сцены.

— Это было жестоко, — наконец, произнёс Эйдан в своей обычной спокойно-ироничной манере и опустил свой бокал на небольшой журнальный столик в смутном желании освободить руки.

— Его разума хватит на троих, и он способен оперировать им абсолютно трезво, не ограничивая себя ни условностями вроде закона и морали, ни собственными эмоциями, которых у него немного, — когда он говорил о Томе, тон его голоса звучал, быть может, жестковато, но Эйдан находил эту нечаянную перемену уместной. — Он безжалостен, силён и опасен. И моя жизнь действительно зависит от него. Кроме того, мы связаны магическим контрактом, и мне остаётся только надеяться, что я всегда буду полезен ему так же, как теперь, а его изощрённый разум будет направлен в то русло, которое я в состоянии пересечь, не захлебнувшись. Помимо этого, я могу уповать лишь на нескольких близких друзей и наше привилегированное положение по отношению к другим его последователям, которого любой из нас может с лёгкостью лишиться, если этого захочет наш Лорд, и я прекрасно это осознаю. Ты хотела, чтобы я непременно сказал всё это вслух, Нора?

По мере продвижения к финалу этой речи, её ритм ускорялся, но эмоционального наполнения не становилось больше: слова Эйдана звучали отстранённо и рассудочно, будто каждое из них было сковано коркой льда, под которой дремали погрузившиеся в глубокий сон без сновидений чувства.

— Сойдёмся на метафорическом смысле, — спокойно, но безапелляционно добавил Эйдан, когда Нора сделала именно то уточнение, которого делать не следовало. — Тёмный Лорд не обрадуется, если узнает, что я с кем-то поделился своими домыслами на этот счёт.

Говорить о семье было, казалось бы, безопаснее, однако и эта тема не позволяла расслабиться до конца — но она хотя бы не крутилась вокруг подспудного ощущения безнадёжности, как все разговоры об идейном руководителе Пожирателей Смерти в последнее время.

— Сомневаюсь, что Эрлинг считает так же, — усмехнулся Эйдан. — Я чуть не убил его, когда узнал. — Потом он всё-таки улыбнулся. — Можно подумать, мы с тобой не были ограничены никакими рамками в силу своего рождения. Однако оно дало нам и свои преимущества, которые мы умеем использовать, и я не теряю надежды, что мой сын тоже справится с этой задачей.

Эйдан наклонился вперёд и снова взял свой несправедливо покинутый бокал.

— А в другие моменты? Ты жалеешь, что у тебя нет детей?

Улыбка уже иного толка скользнула по его губам в ответ на то ли поздравления, то ли соболезнования Норы, и он зеркально отсалютовал ей бокалом.

— Спасибо, поздравления меня вполне устроят. Ты же знаешь, я неисправимый оптимист, — Эйдан откровенно ухмыльнулся и глотнул огневиски. — Тем более что вот уже полтора месяца как наша с Магдалиной семейная жизнь кажется мне похожей на счастливую. Удивительно, не правда ли?

Всё вокруг горит огнём, мир катится в тартарары, а он умудряется радоваться заново обретённому взаимопониманию со своей маленькой пираньей и тому, что у них будет ещё один наследник.

— Нора, скажи мне честно: по-твоему, я окончательно выжил из ума?

+4

17

Нора спокойно встретила взгляд Эйдана и не отвела от него собственный. На днях она едва не лишилась жизни по нелепой случайности, произошедшей по воле того, кто распоряжался и жизнью Эйдана тоже. Нужно было что-то большее, чем его пронзающий, холодный взгляд, годами отрабатываемый на неугодных, чтобы ее впечатлить. Это было жестоко, но действенно, и теперь она совершенно точно услышала все, что хотела.

Когда Эйдан говорил о своем лорде, его голос звучал холодно и жестко, а ритм все ускорялся и ускорялся. Кульминация столкновения здравого смысла и инстинкта самосохранения с невозвратным, данным в молодости обещанием. Контрактом, как он выразился, из которого не было никакого законного выхода, вне зависимости от того, проиграет Темный лорд или выиграет. Когда Эйдан говорил о своем лорде, он был как будто бы спокоен. Так, как может быть спокоен человек, привыкший владеть собой и не желающий сорваться на близком человеком; или так, как тот, кто давным-давно вооружил себя аргументацией в поддержку наиболее комфортной точки зрения.

- Я просто хотела убедиться, - ровно сказала Нора, когда Эйдан умолк, - что ты сам все это все еще понимаешь. Чтобы чуть меньше беспокоиться за твою жизнь. Кроме того, нашу дружбу ты ценишь не за ложь, которая может понравиться тебе больше, чем правда.

Нора кивнула, соглашаясь с предложением сойтись на метафорическом смысле, потому что Темного лорда в ее жизни на этой неделе, прямо сказать, и так было слишком много. И едва ли он заслуживал такой чести, какую бы рекламную кампанию ему ни делал его школьный друг. В этой тираде цепляло другое – даже на этот счет у Эйдана были только домыслы. Еще один тревожный знак.

- Если когда-нибудь тебе понадобится, - мягко сказала Нора, по-прежнему неотрывно глядя на Эйдана, - мой дом – твой дом. В Швеции, я имею в виду. Один из моих кузенов – депутат магического риксдага. Он мне не откажет.

Сомнительно, чтобы Темного лорда остановила география, но так, по крайней мере, можно было при случае выиграть время. Кроме того, Нора просто не могла не озвучить это витавшее в воздухе предложение. Не простила бы себе, если бы не озвучила. Каким бы холодным, яростным и уверенным ни хотел казаться Эйдан, он, помимо того, что был уже давным-давно взрослым и способным принимать решения мужчиной, все еще был и тем молодым человеком, который задержался у фамильного склепа после похорон своего отца, а потом расстелил на ступенях свою мантию, чтобы они могли начать разговор длиной в несколько десятилетий.

- Будь я твоей дочерью, возможно, я тоже не согласилась бы, - фыркнула Нора, соглашаясь таким образом с тем, что разговор нуждался в перемене тона и темы. – Я ужасно не люблю это говорить, но мы с тобой все же другое поколение. И мир, в котором мы росли, отличался от мира, в котором растут твои дети. Я, вообрази, печатаю книги о полукровках. Написанные полукровками. Потому что в противном случае я пущу издательство по миру. Мой помощник, почти ровесник твоего сына, называет это «идти в ногу со временем». А я, пожалуй, скажу, что это вынужденная мера. Почти приспособленчество, - она поморщилась, не то от боли, стрельнувшей ногу, не то от необходимости приспосабливаться к неудобным обстоятельствам.

Вопрос Эйдана о детях почему-то не застал Нору врасплох. Он, кажется, никогда не спрашивал, или она просто не запомнила свой ответ. Но Эйдан умел задавать подобные вопросы, не делая их бесцеремонными.

- Жалела когда-то. Кода мне еще казалось, что я могу их иметь, - пожала плечами Нора, задумчиво крутя в руках пустеющий бокал. – Сожаление – восхитительно непродуктивное чувство. Сколько женщин, к примеру, сожалеет, что все-таки родили? Потому что дети выросли никуда не годными. Или рано умерли. Или связали судьбу с магглорожденными и сбежали в их дурацкий мир. Такой статистики никто не ведет. Как и большинство не родивших женщин, я жалела о прекрасных, идеальных детях, которых у меня никогда бы не было. Уилкинс, кстати, одним таким ребенком обзавелся, - как бы невзначай добавила Нора. Новость о Шарлотт и новостью-то уже не была, просто время со дня гибели ее родителей до сегодняшнего момента пронеслось как-то уж слишком быстро, и, поскольку девочка была в Хогвартсе, никто из них, включая, вероятно, и саму Шарлотт, не успел освоиться с тем, что в и без того сложном уравнении их с Уилкинсом отношений возникла еще одна переменная.

Нора коротко, искренне рассмеялась. Неисправимый оптимист, это уж точно. Таким, по всей видимости, его сделала удивительная семейная жизнь с Магдалиной.
- По-моему, нет, - улыбнувшись, отозвалась Нора. – Еще немного ума у тебя определенно осталось. Ты знаешь, я даже готова сказать, что быть молодым отцом, ведущим счастливую семейную жизнь, тебе к лицу.

+4

18

Лицо Норы оставалось спокойным. Она, разумеется, с самого начала отдавала себе отчёт в возможной реакции на подобные вопросы и была готова к тому, что её слова сработают как поглаживание против шерсти. Тот факт, что она посчитала эту меру необходимой, кое-что говорил сам по себе, и он заставил Эйдана задуматься, возможно, в большей степени, чем содержание их беседы. Своё положение он осознавал достаточно ясно — тут Нора не помогла ему открыть Америку. Однако она, очевидно, посчитала, что они зашли уже настолько далеко, что стремление поднять эту тему сделалось неизбежностью. В этом присутствовала некоторая ирония: Эйдан размышлял, какова вероятность, что Тому окончательно сорвёт резьбу, и как скоро это может случиться; Нора, по-видимому, думала примерно о том же, но уже в отношении него самого. Следовало ли считать это естественным проявлением дружеского беспокойства, работающего на предупреждение, или он не заметил, как переступил какую-то новую черту? Эта мысль повлекла за собой сдержанный вздох: едва ли Нора поступила бы так без повода. Свою мотивацию она, впрочем, пояснила сама, и Эйдан сдержанно кивнул, принимая озвученную аргументацию.

— Я понимаю, что у меня нет иного выхода, кроме как желать его безоговорочной победы. — И не слишком торопить её приближение.
Усмешка получилась соответствующей случаю.

— Спасибо за предложение, Нора. Если мне однажды придётся скрываться от правосудия, не исключено, что я им воспользуюсь.

Такой вариант тоже существовал — если, вопреки всему, Том окажется не бессмертным. Тогда нельзя было считать совсем уж невероятным и такой расклад, при котором им всем потребуется спешно сматываться из страны. О чём Эйдан промолчал, так это о том, что при ином развитии событий пытаться спрятаться для него будет бессмысленно — из-за метки скрыться от самого Тома было невозможно. Забавно, как одно знакомство могло оказаться таким фатальным.

— Мир меняется постоянно, — философски произнёс Эйдан, соглашаясь с Норой. — Я понимаю, что взгляды моих детей вряд ли будут полностью совпадать с моими и что это, вероятно, не та цель, к которой нужно стремиться. Но без должного руководства в особо острые переломные моменты молодёжь в силу своей экзальтированной страсти к жизни на фоне катастрофической неопытности рискует наломать немало дров. Уж мне-то это прекрасно известно, — по его губам скользнула ироничная усмешка.

— Поэтому твоё экспертное заключение меня несказанно радует. При полном отсутствии рассудка шансов пережить эту войну у меня было бы значительно меньше, — резюмировал он, отсалютовав Норе бокалом.

Её рассуждения по поводу тоски о недостижимом идеале, сплетавшиеся с сожалением об отсутствии своих детей, Эйдан выслушал с большим интересом — ему давно была любопытна её позиция, но до сих пор расспросы не приходились к месту, а ему меньше всего хотелось проявлять бестактность по отношению к Норе. Вывод, однако, оказался для него весьма внезапным. Уилкинс обзавёлся ребёнком?..

— «Таким» — это прекрасным и идеальным? — негромко хмыкнув себе под нос, уточнил Эйдан. — Или это запретная тема? — он спрятал улыбку за кромкой бокала.

— Между прочим… В прошлый раз, когда мы с тобой виделись, я не успел рассказать, что тоже обзавёлся взрослой дочерью — и ситуация в целом далека от идеала. Но она точно моя, причём её мать достаточно чистокровна, чтобы об этом было не стыдно говорить. Была чистокровна, — он сделал глоток огневиски. — Очень интересная девочка. Вот только аврор. И надо было видеть лицо Магдалины, когда она застала меня с дочерью у нас в гостиной.

Эйдан обнаружил, что воспоминания о том вечере ему скорее приятны, в то время как двум из трёх участников той сцены весело наверняка не было. Что поделать, женщины вообще склонны всё драматизировать.

+4


Вы здесь » Maradeurs: stay alive » Настоящее время » [18.02.1978] past the point of no return


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно